Голос природы

   ГЛАВА ПЕРВАЯ
   
   Известный военный писатель генерал Ростислав Андреевич Фаддеев, долго 
сопутствовавший покойному фельдмаршалу Барятинскому, рассказывал мне 
следующий забавный случай. 
   Проезжая с Кавказа в Петербург, князь однажды почувствовал себя в дороге 
нездоровым и позвал доктора. Было это, если я не ошибаюсь, кажется, в Темир-
Хан-Шуре. Доктор осмотрел больного и нашел, что опасного в его состоянии 
ничего нет, а что он просто утомился и ему необходимо отдохнуть один день без 
дорожной качки и тряски в экипаже. 
   Фельдмаршал послушался доктора и согласился остановиться в городе; но 
станционный дом был здесь прескверный, а частного помещения, по 
непредвиденности такого случая, приготовлено не было. - Явились неожиданные 
хлопоты: куда поместить на сутки такого именитого гостя. 
   Пошла суета да беганье, а нездоровый фельдмаршал тем временем поместился в 
почтовой станции и улегся на грязном диване, который для него только чистою 
простынею покрыли. Между тем весть об этом событии, разумеется, скоро 
облетела весь город, и все военные побежали поскорее чиститься и парадиться, а 
штатские - сапоги наваксили, виски припомадили и столпились против станции на 
другом тротуаре. Стоят и фельдмаршала высматривают - не покажется ли в окно? 
   Вдруг, ни для кого неожиданно и негаданно, один человек всех сзади распихал, 
выскочил и побежал прямо на станцию, где фельдмаршал на простыне на грязном 
диване лежал, и начал кричать: 
   - Я этого не могу, во мне голос природы воздымается! 
   Посмотрели на него все и подивилися: что за нахал такой! Местные обитатели 
все этого человека знали, и знали, что сан у него не велик - так как он был не 
штатский, не военный, а просто смотрителишка при каком-то местном маленьком 
интендантском или комиссариатском запасе, и грыз вместе с крысами казенные 
сухари да подошвы, и таким манером себе как раз через дорогу против станции 
хорошенький деревянный домик с мезонином нагрыз. 
   
   
   ГЛАВА ВТОРАЯ 
   
   Прибежал этот смотритель на станцию и просит Фаддеева, чтобы непременно о 
нем доложить фельдмаршалу. 
   Фаддеев и все другие стали его отговаривать. 
   - Зачем вам, - это совсем не требуется и никакого приема чинов тут не будет, - 
фельдмаршал здесь только для временного отдыха от своей усталости и, как 
отдохнет, опять уедет. 
   А интендантский смотритель на своем стоит и еще больше воспламенился - 
просит, чтобы непременно о нем князю доложили. 
   - Потому что я, - говорит, - не славы ищу и не почестей, а в том самом виде 
именно и предстою, как вами сказано: не по службе, а по усердию моей ему 
благодарности, так как я всем на свете князю обязан и теперь во всем моем 
благоденствии, голосом природы возбуждаем, желаю ему благодарно долг отдать. 
   Его спросили: 
   - А в чем ваш долг природы заключается? 
   А он отвечает: 
   - Таков мой долг благодарной природы, что князю здесь в казенной 
неопрятности нехорошо отдыхать, а у меня как раз отсюда визави дом, свой дом с 
мезонином, и жена у меня из немок, дом наш содержится в чистоте и опрятности, 
то у меня для князя и для вас есть на мезонине комнаты светлые, чистые, везде на 
всех окнах занавески белые с кружевами, и на чистых постелях тонкое белье 
полотняное. Я желаю с большим радушием принять у себя князя, как отца родного, 
потому что я всем в жизни ему обязан и без того отсюда не пойду, чтобы ему не 
было доложено. 
   Так он настойчиво на этом стоял и не хотел уходить, что фельдмаршал из другой 
комнаты услыхал и спрашивает: 
   - Какой это шум? Нельзя ли мне доложить: о чем такой разговор слышно? 
   Тогда Фаддеев все доложил, а князь пожал плечами и говорит: 
   - Решительно не помню, какой такой это человек и чем он мне обязан; а впрочем, 
посмотрите его комнаты, которые он предлагает, и если они лучше этой лачуги, то 
я приглашение его принимаю и за беспокойство ему заплачу. Узнать - сколько 
хочет? 
   Фаддеев пошел мезонин у интенданта осмотрел и докладывает: 
   - Помещение очень спокойное и чистота необыкновенная, а про плату хозяин и 
слышать не хочет. 
   - Как так, и отчего? - спросил фельдмаршал. 
   - Говорит, что он много вам обязан и голос природы его побуждает за счастье 
выразить вам долг благодарности. А иначе, - говорит, - если платить хотите, то я и 
дверей своих открыть не могу. 
   Князь Барятинский засмеялся и этого чиновника похвалил. 
   - Однако, я замечаю, - говорит, - он молодец и с характером - это в нашей 
стороне стало редко, и я таких людей люблю: вспомнить, чем он мне обязан, я не 
могу, но к нему перейду. Давайте вашу руку и идем отсюда. 
   
   
   ГЛАВА ТРЕТЬЯ 
   
   Перешли улицу и... во двор; а у калитки уже фельдмаршала встречает сам 
смотритель - припомажен, приглажен, на все пуговицы застегнут и с лицом самым 
радостным. 
   Князь как оглянулся вокруг - видит, все чисто, светло сияет, за палисадником 
зелень веселая и розы в цвету. Князь и сам развеселился. 
   Спросил: 
   - Как хозяина зовут? 
   Тот отвечал что-то вроде Филипп Филиппов Филиппов. 
   Князь продолжает с ним разговор и говорит: 
   - Очень у тебя хорошо, Филипп Филиппыч, - и мне нравится; только одного я 
никак припомнить не могу: где и когда я тебя встречал или видел, и какое я тебе 
мог одолжение сделать? 
   А смотритель отвечает: 
   - Ваша светлость меня очень видели, а когда - это если забыли, то после 
объяснится. 
   - Зачем же после, когда я сейчас тебя хочу вспомнить. 
   Но смотритель не сказал. 
   - Прошу, - говорит, - у вашей светлости прощения: если вы сами этого не 
вспомнили, то я сказать не смею, но голос природы вам скажет. 
   - Что за вздор! какой "голос природы", и отчего ты сам сказать не смеешь? 
   Смотритель отвечает: "так, не смею", и глазами потупился. 
   А тем временем они пришли на мезонин, и здесь еще лучше чистота и порядок: 
пол весь мылом вымыт и хвощом натерт, так что светится, посередине и вдоль всей 
чистенькой лестницы постланы белые дорожки, в гостиной диван и на круглом 
переддиванном столе большой поливанный кувшин с водою, и в нем букет из роз и 
фиалок, а дальше - спальная комната с турецким ковром над кроватью, и опять 
столик и графин с чистой водой и стакан, и снова другой букет цветов, а еще на 
особом столике перо, и чернильница, и бумага с конвертами, и сургуч с печатью. 
   Фельдмаршал сразу окинул все это глазом, и очень ему понравилось. 
   - Видно, - говорит, - что ты, Филипп Филиппыч, человек полированный, знаешь, 
что как следует, и я тебя действительно как будто где-то видел, но не могу 
вспомнить. 
   А смотритель только улыбается и говорит: 
   - Не извольте беспокоиться: через голос природы это все объяснится. 
   Барятинский рассмеялся: 
   - Ты, - говорит, - братец, после этого и сам не Филипп Филиппович, а "голос 
природы", - и очень этим человеком заинтересовался. 
   
   
   ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ 
   
   Лег князь в чистую постель - ноги и руки вытянул, и так хорошо ему стало, что он 
сразу же задремал: проснулся через час в прекрасном расположении, а перед ним 
уже стоит прохладный шербет вишневый, и этот самый хозяин просит его 
выкушать. 
   - Вы, - говорит, - на лекарства медиков, ваша светлость, не полагайтесь, а у нас 
природа и вдыхание атмосферы пользуют. 
   Князь весело ему отвечает, что все это, говорит, очень хорошо, но я тебе должен 
признаться - я у тебя прекрасно спал, но, черт меня возьми, и во сне все думал: где 
же я тебя видел, или никогда не видал? 
   А тот отвечает: 
   - Нет, - говорит, - вы изволили очень хорошо меня видеть, но только совершенно 
в другом виде природы и потому теперь не признаете. 
   Князь говорит: 
   - Хорошо, пусть так; но теперь здесь, кроме меня и тебя, никого нет, если же там 
в соседней комнате кто есть - то вышли всех их вон, пусть на лестнице постоят, а 
ты мне откровенно скажи без всякой секретности: кто ты такой был и в чем твоя 
преступная тайна, - я могу тебе обещать выпросить прощение и обещание свое 
исполню, как есть я истинный князь Барятинский. 
   Но чиновник даже улыбнулся и отвечал, что за ним ровно никакой провинной 
тайности нет и никогда не было, а он не смеет только "сконфузить" князя за его 
непамятливость. 
   - Так и так, - говорит, - я вашу светлость за ваше добро постоянно помню и на 
всех молитвах поминаю; а наш государь и вся царская фамилия постоянно кого раз 
видели и заметили - того уж целый век помнят. Потому дозвольте, - говорит, - мне 
вам словесно о себе ничего не вспоминать, а в свое время я все это вам в ясных 
приметах голосом природы обнаружу - и тогда вы вспомните. 
   - А какое же ты к этому средство имеешь голосом природы все обнаруживать? 
   - В голосе природы, - отвечает, - все средства есть. 
   Князь улыбнулся чудаку и говорит: 
   - Это твоя правда, - сказал князь, - забывать скверно, и наш государь и царская 
фамилия действительно удивительно какие памятливые; но у меня память слабая. 
Не снимаю с тебя воли, делай как знаешь, только я желаю знать: когда же это ты 
будешь мне свой голос природы обнаруживать, потому что я себя теперь в твоем 
доме уже очень хорошо почувствовал и после полуночи, холодком, хочу выехать. А 
ты мне должен сказать: чем тебя наградить за мой покой, который я у тебя имел, - 
потому что на это уже таков есть мой обычай. 
   Смотритель отвечает: 
   - Я до полуночи успею вашей светлости вполне весь голос природы открыть, если 
только вы в рассуждении моей награды не откажете мне то, что я составляю себе 
за драгоценнейшее. 
   - Хорошо, - отвечает князь, - даю тебе свое слово, что все, о чем попросишь, я 
тебе сделаю, но только не проси невозможного. 
   Смотритель отвечает: 
   - Я невозможного просить не стану, а у меня такое желание больше всего на 
свете, чтобы вы явили мне протекцию - сошли ко мне в нижние покои и сели с 
нами за стол и что-нибудь скушали, или даже хоть просто так посидели, потому 
что я нынче справляю мою серебряную свадьбу, после двадцати пяти лет, как я на 
Амалии Ивановне женился по вашему милосердию. А будет это к вечеру в 
одиннадцатом часу; в полночь же, как вам угодно, вы можете благопристойно 
холодком выехать. 
   Князь согласился и слово дал, но только все-таки опять никак не мог вспомнить: 
что это, и откуда этот человек, и отчего он двадцать пять лет тому назад женился 
на Амалии Ивановне по его милосердию? 
   - Я даже с удовольствием пойду на ужин к этому чудаку, - сказал князь, - потому 
что он меня очень занимает; да и по правде сказать: мне самому что-то помнится, 
не то насчет его, не то насчет Амалии Ивановны, а что именно такое - припомнить 
не могу. Подождем голоса природы! 
   
   
   ГЛАВА ПЯТАЯ 
   
   К вечеру фельдмаршал совсем поправился и даже ходил гулять с Фаддеевым - 
город посмотрел и закатом солнца полюбовался, а потом, как возвратился домой в 
десять часов, хозяин уже его ждет и к столу просит. 
   Князь говорит: 
   - Очень рад, сейчас приду. 
   Фаддеев пошутил, что это даже и кстати, потому что он после прогулки 
почувствовал аппетит и очень хотел съесть, что там Амалия Ивановна наготовила. 
   Барятинский опасался только того: не посадил бы его хозяин на первом месте и 
не стал бы подавать много шампанского да потчевать. Но все эти опасения были 
совершенно напрасны: смотритель и за столом показал столько же приятного 
такта, как и во все предыдущие часы, которые князь провел в его доме. 
   Стол был накрыт щеголевато, но просто; в зальце, очень просторном, сервировка 
опрятная, но скромная, и зажжены два черные чугунные канделябра прекрасной 
французской работы, в каждом по семи свечей. А вино стоит хороших сортов, но 
все местное, - но между ними толстопузенькие бутылочки с ручными надписями. 
   Это - наливки и водицы разных сортов и превосходного вкуса, и малиновые, и 
вишневые, и из крыжовника. 
   Стал смотритель гостей рассаживать и тоже опять показал свою ловкость: не 
повел князя в конец стола к хозяйскому месту, а усадил его, где тот сам хотел, - 
между адъютантом князя и прехорошенькой дамочкой, чтобы было фельдмаршалу 
с кем сказать и короткое слово и любезностями к приятному полу заняться. Князь 
с дамочкой сразу же очень разговорился: он интересовался, откуда она, и где 
воспиталась, и какое в таком далеком уездном городе находит для себя 
развлечение? 
   Она ему на все его вопросы отвечала очень смело и без всякого жеманства и 
открыла, что больше всего, будто, чтением книг занимается. 
   Князь спрашивает: какие она книги читает? 
   Она отвечает: Поль-де-Кока романы. 
   Князь засмеялся: 
   - Это, - говорит, - веселый писатель, - и спрашивает: - Что же вы именно читали: 
какие романы? 
   Она отвечает: 
   - "Кондитер", "Мусташ", "Сестра Анна" и прочие. 
   - А своих русских писателей не читаете? 
   - Нет, - говорит, - не читаю. 
   - А почему так? 
   - У них мало светского. 
   - А вы любите светское? 
   - Да. 
   - Почему же это так? 
   - Потому, что мы о своей жизни сами все знаем, а то интереснее. 
   И тут говорит, что у нее есть брат, который сочиняет роман из светской жизни. 
   - Вот это любопытно! - сказал князь. - Нельзя ли хоть немножко видеть, что он 
там пишет? 
   - Можно, - отвечала дама, и на минуточку встала и принесла небольшую 
тетрадку, в которой Барятинский, взглянув только на первую страницу, и весь 
развеселился и подал ее Фаддееву, сказавши: 
   - Посмотрите, как бойко начато! 
   Фаддеев посмотрел на первые строки светского романа, и ему стало весело. 
   Роман начинался словами: "Я, как светский человек, встаю в двенадцать часов и 
утреннего чаю дома не пью, а езжу по ресторанам". 
   - Чудесно? - спросил Барятинский. 
   - Очень хорошо, - отвечал Фаддеев. 
   В это время все развеселились, а хозяин встал, поднял вверх бокал с шипучим 
цимлянским и говорит: 
   - Ваша светлость, прошу вашего позволения, ко всеобщему и моему 
удовольствию, в сей драгоценный для меня день дозволить мне изъяснить: кто я 
такой, и откуда и кому всем, что имею к своему благоденствию, обязан. Но не могу 
я этого изложить в хладном слове человеческого голоса, так как я учен на самые 
мелкие деньги, а разрешите мне во всем законе моего естества при всех 
торжественно испустить глас природы! 
   Тут уже настало время самому фельдмаршалу сконфузиться, и он до того 
смешался, что нагнулся вниз, будто хотел салфетку поднять, а сам шепчет: 
   - Ей-богу, не знаю, что ему сказать: что это он такое спрашивает? 
   А дамочка, его соседка, щебечет: 
   - Не бойтесь, разрешайте: уж Филипп Филиппович дурного не выдумает. 
   Князь думает: "Э, была - не была, - пусть испущает голос!" 
   - Я такой же гость, - говорит, - как и все прочие, а вы хозяин - делайте, что вы 
хотите. 
   - Благодарю всех и вас, - отвечает смотритель и, махнув головой Амалии 
Ивановне, говорит: - Иди, жена, принеси, что ты сама знаешь, собственными 
твоими руками. 
   
   
   ГЛАВА ШЕСТАЯ 
   
   Амалия Ивановна вышла и идет назад с большою, ярко отполированною медною 
валторною, и подала ее мужу; а он взял, приложил трубу к устам и весь в одно 
мгновенье переменился. Только что надул щеки и издал один трескучий раскат, 
как фельдмаршал закричал: 
   - Узнаю, брат, тебя, сейчас узнаю: ты егерского полка музыкант, которого я за 
честность над плутом интендантом присматривать посылал. 
   - Точно так, ваша светлость, - отвечал хозяин. - Я вам этого напоминать и не 
хотел, а сама природа напомнила. 
   Князь обнял его и говорит: 
   - Выпьемте, господа, все вдруг тост за честного человека! 
   И изрядно таки выпили, а фельдмаршал совсем выздоровел и уехал чрезвычайно 
какой веселый. 
   
   
   ПРИМЕЧАНИЯ 
   
   Впервые - журнал "Осколки", 1883, N 12. 
   
   Стр. 432. Известный военный писатель генерал Ростислав Андреевич 
Фаддеев, долго сопутствовавший покойному фельдмаршалу Барятинскому... - 
Барятинский, Александр Иванович (1814 - 1879), князь, - генерал-фельдмаршал, в 
годы с 1856 по 1862, был главнокомандующим отдельным Кавказским корпусом и 
наместником Кавказа. Фадеев, Ростислав Андреевич (1824 - 1883) - генерал, 
публицист, писавший на военные темы, в годы с 1859 по 1864 состоял при 
наместнике Кавказа. 
   Темир-Хан-Шура - ныне Буйнакск, Дагестанской АССР. 
   Стр. 435. Поливанный - глазированный. 
   Стр. 438. Поль де Кок (1794 - 1871) - автор многочисленных фривольных 
нравоописательных романов. 
   Стр. 439. ...егерского полка музыкант... - В конце 40-х годов Барятинский 
командовал Кабардинским егерским полком. 
   
